Литовская Мария Аркадьевна

 

Преждевременная война Аркадия Голикова

Аркадию Петровичу Голикову было тринадцать лет, когда произошла революция. Не он разваливал царскую империю, не он развязал Гражданскую войну. Но эти события произошли. Дальше все закономерно. Живет в Арзамасе мальчишка. Очень храбрый, очень деятельный. Остаться в стороне в тогдашней заварушке не мог. Какую сторону выбрать? Вопрос не стоял. Смотрим происхождение. <…> ... небогатая, демократически настроенная интеллигенция, слой, который всегда был источником революционной активности. Аркадий Петрович стал в гражданскую командиром полка? Но ведь Петр Исидорович в это время на другом фронте был комиссаром полка! А Наталья Аркадьевна умерла в 1924–м в Пржевальске, где заведовала губздравотделом. В Киргизию из Арзамаса поехала, потому что «партия направила». <…>.  Гражданская  война в жизни деда – страшный стресс, травма на всю жизнь. Назовем вещи своими именами. Мальчишка 14 – 15 лет был вынужден не просто убивать людей в бою (своих же сограждан!), но и расстреливать струсивших подчиненных, отдавать жестокие приказы… А потом ему говорят: нет, дорогой, количество твоих ранений и контузий не позволяет даже думать о дальнейшей военной карьере. И выкидывают  на улицу. Ему 20 лет. Ни образования, ни профессии. Ненормальный кровавый опыт за плечами. Тяжелейшие последствия контузии. Можно было сойти с ума. Стать человеконенавистником… Дед мизантропом не стал. Последствия выразились иначе…[1].

Это версия биографии, которую предлагает семья писателя, его внук Егор Гайдар. Версия, которую условно можно обозначить как доброжелательную. В версии  недоброжелательной, самый яркий вариант которой был изложен В.Солоухиным,  ситуация выглядит еще более драматичной. Мальчик с детства проявлял признаки необоснованной жестокости.[2] От греха подальше мать отправила четырнадцатилетнего сына на фронт. Там он  быстро выдвинулся в руководители среднего звена (в августе 1919 года командовал отрядом  курсантов, усмирявших кубанских казаков), семнадцати лет стал командиром батальона ЧОН (чрезвычайный отряд особого назначения), участвовавшего сначала в подавлении Тамбовского восстания, потом в ликвидации банды Соловьева в Хакассии. Ссылаясь на своего институтского товарища-хакаса, В.Солоухин приводит такой рассказ:

Его из Москвы специально прислали Соловьева ловить, а никто ему не говорил, где Соловьев знают, а не говорят. Вот он и спрашивал у каждого встречного и поперечного. «Хайдар?» Куда ехать? Где искать? А ему не говорили. Один раз запер в бане шестнадцать человек хакасов. «Если к утру не скажете, где Соловьев, всех расстреляю». Не сказали. А может, и не знали, где Соловьев, тайга ведь большая. Утром он из бани по одному выпускал и каждого стрелял в затылок. Всех шестнадцать человек перестрелял. Своей рукой. А то еще. Собрал население целого аила, то есть целой деревни…. Семьдесят шесть человек там было. Старухи и дети. Все подряд. Выстроил их в одну шеренгу, поставил перед ними пулемет. «Не скажете, всех перекошу». Не сказали. Сел за пулемет и … всех…  А то еще в Соленом озере да в Божьем озере топил. В прорубь под лед запихивал. Тоже – многих. Тебе и сейчас эти озера покажут. Старожилы помнят…[3]

В итоге  Голиков за свою жестокость был вызван для разбирательства в Красноярск. Командующий ЧОН губернии В.Какоулин вынес следующее заключение по делу 274: «Мое впечатление: Голиков по идеологии неуравновешенный мальчишка, совершивший, пользуясь своим служебным положением, целый ряд преступлений».[4] По версии В.Солоухина, для успокоения хакасов молодому командиру вынесли суровый приговор, исключили из партии, но, прикрывая,  демобилизовали из армии, отправили в Москву для лечения [5].

Оставив описание этой части жизни А.Голикова его биографам, [6] отметим, что обе версии сходны в признании полной ответственности подростка за происходившее с ним,[7] сознательности выбора им пути в Красную Армию, несомненной травматичности полученного там опыта. Полярны они, собственно, в одном – оценке содеянного А.Голиковым как личной трагедии ввергнутого в пучину страшных исторических событий юноши или же проявления патологической жестокости  сызмальства склонного к этому молодого человека. В зависимости от этого сторонниками той или иной версии последующая судьба поменявшего имя молодого человека, ставшего писателем Аркадием Гайдаром,  интерпретируется либо как история успешного  преодоления безвыходных, казалось бы, обстоятельств, либо как демонстрация дальнейшей деградации личности, особый ужас которой усугубляется тем, что в этот процесс вовлекаются ни о чем не подозревающие дети – читатели книг активно пропагандируемого властью литератора.

Но интерпретаторы этой, куда лучше документированной части биографии уже А.Гайдара, опираются по сути на одни и те же факты. Они указывают на то, что диагноз «травматический синдром», с которым  Аркадия Голикова демобилизовали из армии, был поставлен неслучайно.  В анамнезе, «составленном со слов больного», отмечено, что болезнь проявилась, когда он попал в Енисейскую губернию на борьбу с белыми бандами. Тут появилась раздражительность, злобность, жестокость. Были случаи ненужных расстрелов, появилось ухарство, наплевательское отношение ко всему, развинченность… Стали появляться приступы тоскливой злобности, спазмы в горле, сонливость, плакал. [8]

В последующем в поведении А.Гайдара знавшим его, да и  тем, кто смотрят на него из временной перспективы, также легко обнаружить проявления болезненные. Сохранились воспоминания о том, что он несколько раз резал себя безопасной бритвой, и только своевременное вмешательство близких и врачей спасало положение. «… Мне случалось видеть его в одних трусах. Вся грудь и руки ниже плеч были сплошь – один к одному – покрыты огромными шрамами. Ясно было, он резался не один раз», - рассказывает Б.Закс [9]. Впрочем, если этот мемуарист интерпретирует подобное поведение как отчетливое проявление суицидных наклонностей, иные версии звучат более мягко. Егор Гайдар, ссылаясь на семейные рассказы, поясняет, что деда мучили внезапные приступы безумной головной боли. Боль могла накатить в любой момент, внезапно, причем такая, что у деда, вспоминают, начинал заплетаться язык, не слушались ноги. Он не владел собой в такие минуты. Но не будешь же каждому объяснять – и окружающие недоумевали: что это с Гайдаром? Лекарства боль не снимали. Лекарство было свое: он резался. Мог взять бритву и полоснуть себя. Это не было попыткой самоубийства, просто болью перешибал боль… Приступ сменялся полосой тяжелой депрессии. Пил ли? Обычно – ни больше ни меньше, чем любой в России. В рамках, так сказать, поддержания социальных отношений. Но во время этих приступов, в полосу депрессии – мог сорваться. [10]

Другие современники отмечают, что он  пил и во хмелю бывал страшен, да и сам писатель периодически характеризовал себя так: «дик и неуравновешен» (Гайдар 1973, 4, 517):

А. Гайдар прекрасно отдавал себе отчет в том, что болен. Об осознании болезни свидетельствует, например,  заявление в военкомат от 14 июля 1941 года: «Тов. Гайдар (Голиков) Аркадий Петрович – орденоносец, талантливый писатель, активный участник Гражданской войны, бывший командир полка, освобожденный от военного учета по болезни, в настоящее время чувствует себя вполне здоровым и хочет быть использованным в действующей армии»[11].

Несколько раз он попадал в психиатрические клиники. Тот же Б. Закс пишет: «…речь идет о самом настоящем психическом заболевании, регулярно приводившем Гайдара в соответствующие лечебные заведения. Не так-то долго он пробыл на Дальнем Востоке, меньше года, но за это время дважды побывал в психиатричке» [12]. Далее повествуется о приближающихся симптомах приступа: у Гайдара начинали заплетаться ноги, он производил впечатление пьяного, потом действительно находил алкоголь и начинал буйствовать: «Он рассказывал, что детально обследовавшие его врачи вывели такое заключение: алкоголь – только ключ, открывающий двери уже разбушевавшимся внутри силам»[13]. В дневниках и письмах Гайдара постоянны упоминания о психоневрологических больницах и санаториях: «Вчера выписался из «Сокольников» - был туман мозга» (Гайдар 1973, 4, 548) и т.п. Судя по всему, он не только периодически лечился в клиниках,  но и самостоятельно  выполнял предписания врачей.

В частности, в записных книжках А.Гайдара сохранились записи  снов[14]. Иногда эти записи носили самый общий характер («Снились люди, убитые мною в детстве» [15]), иногда  сны  для каких-то, возможно, лечебных целей классифицировались.

Сон по схеме 1. Я возвращаюсь в Арзамас, прихожу в свое Реальное училище и сажусь на свое старое место. И вот я чувствую себя одиноким, окруженным вежливой враждебностью и холодком. Особенно запоминается черная доска. Я стою в военной форме 1923 года (остальные одеты просто). Преподаватель спрашивает со скрытой иронией: «Вы что же? Или совсем не знаете, или позабыли?» «И позабыл, и не знаю!» - злобно кричу я и, звякая шпорами, под ехидные смешки выбегаю за дверь. За дверью пусто.

Сон по схеме 2. Я приезжаю в отпуск. Встречают со сдержанным удивлением. В это время развертываются какие-то события. Чаще всего назревает антисоветское восстание... Всевозможные группировки и комбинации, но я никак не могу найти своего места. Я теряю всякую ориентировку. И наконец, в момент восстания остаюсь - в самой гуще - одиноким и изолированным. Я вынимаю маузер и стреляю. Оказывается, я стреляю по своим. Тогда - в дикой злобе на самого себя - я стреляю себе в голову. Огромный бледно-желтый огонь. Сильный удар. Острая мгновенная мысль: «Все кончено...».[16]

Иногда сон просто подробно пересказывается, не встраиваясь в схему:

Видел замечательный сон-сказку. Будто бы я солдат не то какого-то полукаторжного батальона, не то еще кто-то. Потом – подарок волшебницы из сказочного дворца. Потом бегство на пароходе. Феерия и наконец пожар – я хватаю Тимура, а волшебница в гневе кричит: ан все-таки он тебе дороже, чем я. Потом опять другой океанский пароход. Гибель Тимура. И потом я – весь в огнях, в искрах – огни голубые, желтые, красные – тут мне и пришел конец.  (Гайдар 1973, 4, 543).

Непрофессионалу сложно понять, каков был принцип схематизации снов, поскольку оба они строятся по единой схеме: неудачная попытка встраивания  в «старый контекст», когда человек пытается  разобраться, кто его окружает (в первом случае - "и позабыл, и не знаю", во втором - "оказалось, по своим"), но не может из-за отсутствия критерия или навыков провести или определить грань, ощущая одиночество в окружении. И в том, и в другом случае спящий  в итоге реагирует одинаково – разрушает то, что представляет проблему - уходит, стреляется.  Он, видимо, боится сделать что-то не то, но в итоге это «не то» совершает, возможно, от осознания несоответствия  "себя" и "окружения", от необходимости действовать в чужой для него ситуации. Потеря ориентировки, утрата границ между своими и чужими, невозможность решить эту проблему иначе как бегством, видимо, и составляла суть тревоживших писателя снов. В третьем сне неопределенным чужим/своим (полукаторжный батальон, волшебница) противопоставлен безотносительный свой – сын, однозначность отношения к которому вызывает гнев чужого, результатом которого, видимо, оказывается гибель обоих – отца и сына.

А.Гайдар явно мечтал о цельности мировосприятия, рационализации мира, системе понятий, делающей мир объясняемым: «Путник и дорога как целое – при одних обстоятельствах, а при других – дорога его не касается, он касается ее только подошвами. Вообще мир разорван – при одном восприятии и собран при другом. Второе выше» (Гайдар 1973,  4, 550). В его реальной жизни цельности очевидно не было. Он постоянно испытывал  резкие перепады настроения, проявляющиеся, в частности, в переписке. Многие письма начинаются с ипохондрических жалоб:

Хотел бы написать о своих делах и мыслях? – да только на самого себя берет злоба. К чему я ни притронусь, с кем бы я ни был – всем через меня одни неприятности, в то время, когда я вовсе сам этого не хочу. <…> Лучше бы куда-нибудь провалиться на год минимум, чем делать друзьям и тебе, в первую очередь, всякие мучения. Все равно у нас ничего хорошего не будет – отдыха не будет, дела не будет, за границу меня не пошлют, квартиры не будет и покоя никогда не будет. Такая уж проклятая судьба. Книгу я одну «Талисман» все-таки еще вероятно напишу потому, что взялся было за него крепко – но когда напишу, где напишу и чего она мне будет стоить, это все для меня сейчас сплошной туман <…> Просто очевидно тебе следует на меня плюнуть. Стыдись, что обузу ты взяла себе не по плечу и по характеру. Все это очень больно, хотя может быть и справедливо.

Это из письма к его гражданской жене А.Н.Трофимовой, за чем следует без перехода полный умиротворения фрагмент: «… Слез на маленькой станции, кругом удивительная тишина, солнце и весна. Сухо! Кричат грачи – и кажется, впервые за очень долгое время я себя чувствую совсем хорошо».[17] Гайдар очевидно не стремится «пригладить» текст письма, напротив, он постоянно фиксирует перепады  своего душевного состояния, видимо, опасаясь припадков, понимая, что они беспокоят его друзей и близких, символически предотвращая их предварительным проговариванием своего недовольства миром.

Возможно, поэтому, столь часто в его дневниках и письмах возникает слово «тревога». Он как бы заранее подает сигналы тревоги, осознанно соотнося внешнюю и внутреннюю опасности, фиксируя состояние беспокойства. Его тревожат мировая политика («Тревожно на свете, и добром дело, видать, не кончится» - Гайдар 1973, 4, 553 «На земле тревожно» -  Гайдар 1973, 4, 557 и т.п.), прошлое («Сплю плохо. Тревожные варианты старых снов. Надо работать, но я что-то растерялся» - Гайдар 1973, 4, 554), книги («Читал статьи Л.Толстого. Тревожно мне и досадно было» - Гайдар 1973, 4, 564), тревога может быть безотчетной, хотя и фиксируемой («Ездили на Канаву. Клевало хорошо. Рувим поймал здоровенного окуня. Луга в цвету. – Тревога» - Гайдар 1973, 4, 553  551) [18]. Время от времени он признается в своей неназываемой вине: «Раньше я был уверен, что все пустяки… Откуда у меня ощущение большой вины? Иногда оно уходит. Становится спокойно, радостно, иногда незаметно подползает, и тогда горит у меня сердце, и не смотрят людям в лицо глаза прямо» [19]. Гайдар спасается от тревоги работой: «Надо скорей хвататься опять за работу. Во время работы тревога (личная) уходит, приходит озабоченность общая – она осмысленней» (Гайдар 1973, 4, 565) «Последняя неделя хорошая. Все спокойно, сижу работаю» (Гайдар 1973, 4, 547). 

Духовный мир, в котором умиротворение мгновенно сменяется отчаяньем, а отчаянье умиротворением, где неконтролируемые припадки возможны в любую минуту, где прошлое нуждается в избывании, а писательство и рыбная ловля становятся родом самим себе (возможно, впрочем, и врачами) назначенной трудотерапии, на первый взгляд, находится в полном несоответствии с тем, чем Аркадий Гайдар собственно и вошел в российскую культуру – с его художественным творчеством.  В большей части советского литературоведения он рассматривался как автор светлой «страны Гайдарии», воспринимался как обязательный для чтения классик советской детской литературы, который в четырнадцать лет командовал полком, потом воспитывал у детей  чувство патриотизма, написал книгу, ставшую основой для возникновения пионерского движения тимуровцев, и героически погиб на Великой Отечественной войне[20]

Но и в этом образе «друга пионеров» проявляются некоторые странности, часть из которых, впрочем, естественно вписывается в поведение людей той эпохи. Будучи демобилизованным из армии, Гайдар практически всю жизнь носил военную и полувоенную форму. Он не просто очень много ездил, постоянно менял места жительства, но, судя по всему, принципиально не обрастал бытом, все время находясь как бы в походе. «В сущности, у меня есть три пары белья, вещевой мешок, полевая сумка, полушубок, папаха – и больше ничего – ни дома, ни места, ни друзей. И это в то время, когда я вовсе не бедный и вовсе никак уж не отверженный и никому не нужный. Просто как-то не выходит» [21]

В  характере и привычках А.Гайдара сохранилось много детского: он любил писать – и не делал из этого секрета - инфантильные стихи,  подобные тем, что сочиняли пятилетние Чук и Гек [22], и письма русскими буквами на искаженном французском языке, посылал друзьям детски-шуточные письма и телеграммы («Гей, гей, не робей, замечательную сцену закатил я вчера в семье у Половцевых тчк  Шлите деньги, или я буду вынужден остаться в Крыму навеки» - Гайдар 1973, 4, 552: «Гей! Гей! Не робей! Тверже стой и крепче бей!» - Гайдар 1973, 4, 528) [23]. Его любовь к детям очевидно была не наносной, но он играл с ними скорее как сверстник, чем как взрослый: писал смешные записки и письма, вел нелепые с точки зрения «нормальных» взрослых разговоры, устраивал «кучи-малы» и подушечные бои. Все эти странности до удивительного совпадают с отмеченными психологами Русского Педагогического бюро особенностями поведения травмированных Гражданской войной подростков: периодически вспыхивающей ребячливостью, обостренным чувством бездомности и склонностью к безбытности, болезненной привязанностью к избранным ими самими товарищам.

Известная мифологизация собственной бытовой и бытийной неустойчивости, «бродяжничества» вообще свойственна писателям этого поколения. В этом смысле безбытность Гайдара коррелирует с принципиально гостиничной жизнью Набокова, готовностью занимать двусмысленное положение по сути дела приживалов в чужих домах Зурова и  Кузнецовой. Примеров можно приводить еще много, поскольку писатели того времени отчетливо делились на тех, кто всеми силами стремился обрести дом, создававший ощущение  своей территории и относительной безопасности, и тех, кто бездомностью вольно или невольно отстаивал и подчеркивал свою неукорененность в пространстве, вырванность из предопределенной сетки отношений. Писатели подобного типа, к каковым относился и А.Гайдар, не случайно подчеркивали не материальную невозможность создания «дома», но неготовность к обладанию им. Бездомность очевидно возбуждала душевно необходимое им ощущение бесприютности, временной притуленности к «случайному» убежищу, потенциально несущее в себе ощущение свободы, безответственности перед материальной стороной быта. Неожиданно проявлявшаяся инфантильность также порождала у наблюдателей ощущение затянувшегося детства,  оставшейся навсегда потребности в  реально отсутствующей во взрослой жизни легкости  отношений. 

При всей документированности биографии А.П.Гайдара  до потомков она доходит как бы в отраженном свете скупых свидетельств современников, слухов, недомолвок. Жизнь, которая схвачена, конечно, во множестве эпизодических проявлений (писатель в советской стране был человеком поневоле публичным, чья жизнь многократно и перекрестно фиксировалась: протоколы заседаний, списки участников и тому подобные документы, указывающие на присутствие или отсутствие там-то и там-то, выступления, перемещения), тем не менее при ближайшем рассмотрении оказывается очень закрытой. Детство, отрочество, юность словно бы не вспоминаются, о своих переживаниях и взглядах писатель как будто никому не рассказывает. Прошлое проявляется в обмолвках и глухих упоминаниях.  Так, например, в письме 1935 года Р. И. Фраерману  Гайдар в связи с предстоящей поездкой своего корреспондента на Кавказ сообщает между прочим о своем  пребывании там: «На перевале в Тубан я был в 1919 – дорога туда зимой очень нелегкая, хотя и красоты неописуемой. Когда лошадьми будешь проезжать станицу Шиванскую (а ее ты никак не минуешь), ты увидишь одинокую, острую, как меч, скалу под этой скалой, как раз на том повороте, где твои сани чуть уж не опрокинутся, у меня в девятнадцатом убили лошадь» (Гайдар 1973, 4, 523). О том, что кроется за этой скупой констатацией, автор письма умалчивает. Но и без комментариев ясно, что в двух предложениях зашифровано что-то  драматическое[24]. По сути дела все, что увидел, совершил, пережил Гайдар за годы Гражданской войны, осталось за скобкой свидетельств современников, а единственным хранилищем его человеческого опыта стала проза.

Творчество в итоге оказывается основным источником для реконструкции внутреннего мира писателя. Очевидно, что существующая болезнь, причиной которой стала травма преждевременного участия в войне, не могла не проявиться в главном деле гайдаровской жизни – его художественном творчестве. Возможно, она же стала одной из причин этого творчества. Об этом немало писали «сторонники» А.Гайдара, защищая писателя: «Среди эпизодов Гражданской войны в Хакассии, в которой участвовал будущий писатель – расстрелы пленных и заложников, такие военные хитрости и операции, которые граничат с библейского масштаба преступлениями. Но таковы законы Гражданской войны, в которой и правы, и виновны обе стороны. Из этой войны нельзя выйти с чистенькими ручками, из нее можно выйти только с честью и кровью. Вся жизнь Гайдара – это война, которая закончилась в 1941 году его героической смертью на фронте. Все творчество писателя – это выход из этой войны, ее душевная компенсация» [25].

Но компенсация эта может носить разный характер. А.Гайдар, многократно проговаривая свою военную историю, символически объясняя свои поступки и оправдывая себя в ранних произведениях,  в итоге отходит от повествований с автобиографическим подтекстом, практически полностью переключается на рассказ о жизни детей и подростков 1930 –х годов, выбирает себе роль старшего, чей трагический опыт становится своеобразным залогом достоверности сказанного им, источником переживания, которое невозможно получить никаким иным путем.  Встраивая один за другим свои тексты, основанные в конечном итоге  на выражении своего стыда перед неготовностью к случившейся в его жизни войне и оправдании этой неготовности, А.Голиков ни разу рационально не проговаривает причины своего мироотношения. Можно допустить, что именно тяжелый военный опыт стал одной из важнейших  причин воздействия его книг на читателей, ощущавших их внутренний, не выпущенный на поверхность, но ощущаемый  драматизм [26]



[1] Гайдар Е. «У меня корни, которыми можно гордиться…» // Известия. -  2004. 2 февраля

[2] Опубликованные документы не дают особых оснований для подобных утверждений. Голиков учился в Арзамасском реальном училище, мужском учебном заведении со свойственными подобным учебным заведениям нравами: драками, жесткими правилами поведения, где соединялись запрет на ябедничанье, воровство или сентиментальность со спокойным отношением к мелодрамам или же насмешками над самоубийствами (См., например, рассказ “Покушение на самоубийство» в училищном журнале «На досуге» в № 4 за 1911 год, рерпринтное издание которого вышло в Арзамасе в 1996 году). Он пишет вполне наивные письма отцу на фронт, расспрашивая про погоду и «вообще про войну», выпрашивая себе в подарок винтовку, подписываясь «Полковник Аркадий Голиков» и завершая послание приуроченными к календарным реалиям  словами «Христос воскресе. Крепко целую» (Цит. по копии, хранящейся в Музее А.П.Гайдара в г. Арзамасе). Судя по дневниковым заметкам, которые А.Гайдар начал вести с двенадцати лет, реалисты писали сочинения, вели метеонаблюдения, охотились на голубей, дрались на палках,  потом начались комитеты, собрания, Советы, военное обучение, дежурства с оружием («Ночью мы стреляли в собор, оба попали в окна» (Гайдар А. Собр. соч.: В 4 тт. - М., 1973. - Т. 4. - С.533. В дальнейшем тексты А.Гайдара будут приводиться по собраниям сочинений с указанием в скобках в тексте года выпуска издания, номера тома и страницы). Все это соседствовало с чтением «Тома Сойера» и «Казаков», посещением театра, создавая ощущение полноты жизни. «Днем по городу носятся автомобили, изредка пролетают аэропланы, ночью прожектор внимательно осматривает небо. Жизнь Совета идет своим чередом. Скоро учиться. «За свободу» - ученическая газета. Написать что-либо…», - записывает А.Гайдар 1/ 14 августа 1918 года. Он мечтает прочесть «для ознакомления» «Анну Каренину», Дарвина, Бокля, Писарева и «Король Лир», ведет дневник, поведение его, судя по всему, не выходит за рамки обычного. 

[3] Солоухин В. Соленое озеро // Наш современник. - 1994. №  4. - С. 16. 

[4] Цит. по: Солоухин В. Соленое озеро. - С. 52.

[5]  Солоухин В. Соленое озеро. - С. 52.

[6] Гайдар Т. Голиков Аркадий из Арзамаса: Документы, воспоминания, размышления. - М., 1988 Камов Б. Рывок в неведомое. - М., 1991 Константинов А. Гайдар: От «Кибальчиша» к «Плохишу», или От мифа к человеку // Аркадий Гайдар вчера и сегодня: Материалы научно-практической конференции 20 февраля 2004. -  Пермь, 2004. 

[7] Характерно, что педагоги как эмигрантские, так и советские видят в своих воспитанниках, многие из которых, еще раз подчеркнем, были ровесниками А.Гайдара, в первую очередь, лишенных какой бы то ни было ответственности жертв социальных обстоятельств – стихии революции и сопутствующих ей войн.

[8]  Цит. по: Кондратьев Б. Художественный феномен А.П.Гайдара: идеология и культура // Аркадий Гайдар и круг детского чтения.-  Арзамас, 2004. - С. 11.

[9] Цит. по: Солоухин В. Соленое озеро. - С. 37.

[10]  Гайдар Е. «У меня корни, которыми можно гордиться…».

[11]  Цит. по копии, хранящейся в Музее А.П. Гайдара в г.  Арзамасе.

[12]  Цит. по: Солоухин В.  Соленое озеро. - С. 35.

[13]  Там же. - С.36.

[14] Поставленный А.Голикову при демобилизации диагноз «травматический невроз», возможно, лечили через толкование снов, исходя из распространенного терапевтического положения, что травма, являясь надломом, может проявляться в повторении снов, в которых субъект заново переживает случившееся и вновь попадает в травматическую ситуацию, стремясь в конце концов овладеть ею. Приношу искреннюю благодарность С. Ушакину и В. Ганину за помощь в интерпретации сновидений писателя.

[15] Цит. по: Солоухин В. Соленое озеро. - С. 34.

[16] Камов Б. Рывок в неведомое. - М., 1991. - С. 32, 338.

[17]  Письмо А.Н.Трофимовой без даты. Цит. по: Роганова  О.Л. Нравственно-социальная позиция и эстетическое кредо А.П.Гайдара в переписке с А.Я.Трофимовой, Д.М.Чернышевой и в документально-мемуарном наследии Н.П.Поляковой: по материалам архивных фондов (1930 – 60 – е гг.) // Аркадий Гайдар и круг детского и юношеского чтения. - Арзамас, 2001. - С. 20 – 21.

[18] Об одной из форм проявления подобного смятения см.: Цивьян Т. Леонид Липавский: «Исследование ужаса» (опыт медленного чтения) // Цивьян Т. Семиотические путешествия. - СПб., 2001. - С.102 – 120.

[19] Цит. по: Жизнь и творчество А.Гайдара / Сост. Р.И. и В.С. Фраерманы. - М., 1954. -  С. 223 – 224

[20] На этом благостном фоне особенно эффектно выглядели разоблачения позднесоветского и постсоветского периодов, которые в итоге привели к массовому взгляду на Гайдара как военного преступника да еще и родоначальника страшного для российской культуры рода. Так, в ответ на информацию о столетии А.Гайдара лидер фракции Государственной думы восклицает: «Мы все время историю как-то стараемся делать необъективной. Кроме того что он был писатель, нужно было сообщить и о том, что он командовал кавалерийским полком, который уничтожил 20 тысяч офицеров русской армии. Он даже сошел от этого с ума, он переживал это всю жизнь и болел из-за того, что натворил во время Гражданской войны. А мы подаем просто информацию: вот есть у него рассказ «Тимур и его команда» и так далее. А то, что сделал его внук, - мы сами свидетели, мы знаем, что тоже очень много нанесено ущерба. И погибло больше чем двадцать тысяч – погибли миллионы граждан от действий правительства внука этого великого писателя» (Жириновский В. Аркадий Гайдар // Выступления депутатов ЛДПР в Госдуме. Электронный документ: <http://www.ldpr-russia.ru/duma/2004/0123.htm> см. также: Давыдов О. Генотип Гайдара. Рождение реформы из духа самоубийства / Давыдов О.  Российская элита. Психологические портреты. - М., 2000). Подобная поляризация обычно на пустом месте не возникает. «Гайдаровский вопрос» очевидно связан с огромной популярностью А.Гайдара среди советских подростков разных поколений, явно не объясняемой только через специфическую советскую актуальность его книг, и тем несомненным влиянием, которое он оказал на самую массовую читательскую аудиторию.

[21] Цит. по:  Гайдар Т. Голиков Аркадий из Арзамаса: Документы, воспоминания, размышления. - М., 1988. - С.167.

[22] Допускаем, впрочем, что иных он писать просто не умел. См., например, его стихи из газеты «Красный воин» (Гайдар 1964, 2, 377  - 385)

[23] Полувзрослость-полудетскость, очевидно, давала ту степень отстранения от военной реальности, которая как раз и создает в гайдаровской прозе атмосферу достоверности. Стилевая инфантильность, начиная с «РВС», помогает сделать изображение Гражданской войны соразмерной восприятию ребенка.

[24] Таким же эпизодом начинается роман Г. Газданова «Призрак Александра Вольфа»: «И вот на одном из поворотов дороги, загибавшейся в этом месте почти под прямым углом, моя лошадь тяжело и мгновенно упала на всем скаку». Все, что дальше случилось с героем, вышло из этой сцены, стало ее продолжением. По-видимому, объем гайдаровского умолчания в данном случае  равен объему  романа Газданова. О внутреннем сходстве А.Гайдара и Г.Газданова см.: Литовская М., Матвеева Ю. Незамеченный контекст незамеченного поколения: А.Гайдар и Г.Газданов // Гайто Газданов и «незамеченное поколение»: писатель на пересечении традиций и культур  - М., 2005. 

[25] Корнев В. Статья о писателе Аркадии Гайдаре // http://tbs.asu.ru/likbez/kritika/kornev1.htm

[26] Противниками А.Гайдара этот драматизм трактуется как двуличие. Так, В.Солоухин в «Соленом озере» приводит перевод из статьи Г.Иптекова, называющейся «Гайдар – Хайдар? Два лица одного человека». Вообще спор о псевдониме, ставшем родовой фамилией, в нашем контексте принимает особое значение: либо А.П.Голиков жил с фамилией, образованной от детского галлицизированного сокращения Г <оликов> д'Ар <замас>, либо с хакасским прозвищем, которое ему дали за жестокое преследование врагов революции.

Виртуальный музей Аркадия Петровича Гайдара
Филиал Обьединенного музея писателей Урала (www.ompural.ru)
Контактный телефон: (343) 371-46-52
E-mail: ompu@yandex.ru